Вход на сайт
Имя: 
Пароль: 
 

Регистрация


Вы-посетитель страницы #
181371
с 28.11.2010

рецензии и репортажи > книги > О любви


Это не будет рецензией в обычном смысле слова, это, скорее, послесловие. Столько всего хочется сказать. Так что, если вы хотите составить свое мнение о книге, то можно до поры до времени сей опус и отложить.

Со времен Паулу Коэльу я не понимаю, зачем нужно читать книги, весь смысл которых выражен в первых строках. Как ни удивительно, но объемный роман "Шантарам" - из таких книг (Мне потребовалось много лет и странствий по всему миру, чтобы узнать все то, что я знаю о любви, о судьбе и о выборе, который мы делаем в жизни, но самое главное я понял в тот миг, когда меня, прикованного цепями к стене, избивали. Мой разум кричал, однако и сквозь этот крик я сознавал, что даже в этом распятом беспомощном состоянии я свободен — я могу ненавидеть своих мучителей или простить их. Свобода, казалось бы, весьма относительная, но когда ты ощущаешь только приливы и отливы боли, она открывает перед тобой целую вселенную возможностей. И сделанный тобой выбор между ненавистью и прощением может стать историей твоей жизни), что, однако, не делает его менее интересным.

Главный герой, известный под именем Лин (Линдсей) Форд (Шантарамом, что на одном из индийских языков - маратхи - означает «человек, которому Бог даровал мирную судьбу», его нарекли простодушные индийские крестьяне, среди которых он счастливо прожил несколько месяцев) - разыскиваемый Интерполом за грабежи и побег из тщательно охраняемой австралийской тюрьмы - прибывает в Бомбей. Естественно, тайно. Книга повествует о его приключениях и ипостасях в течение нескольких лет: ему придется побыть и обеспеченным белым человеком, и добровольным врачом в трущобах, и индийским арестантом, и бомбейским мафиози, и афганским боевиком... Но, прежде всего, это - книга о любви. О любви к жизни.

Роман подается как автобиографичный: его автору, Грегори Дэвиду Робертсу, якобы довелось пережить всё то, что он описывает. Описывает, надо сказать, довольно правдоподобно, хотя изредка и хочется произнести сакраментальное "не верю!". Грегори Дэвид Робертс родился в Мельбурне в 1952 г. В юности и студенчестве участвовал в различных социал-анархистских организациях, однако переломным моментом его жизни стал 1976 г., когда он расстался с женой и потерял право видеться с дочерью и стал героиновым наркоманом (неизвестно, в какой последовательности происходили эти события). В 1978 г. он арестован за вооруженные грабежи (с игрушечным пистолетом, как он пишет сам, чтобы обеспечить себя героином) и осужден на 19 лет. Однако, через 2 года ему удается бежать. Пару лет он проводит в Новой Зеландии, после чего с поддельным паспортом этой страны прибывает в Индию с ощущением свободы. Именно с этого начинается роман.

Прабакер

Прабакер стал первым бомбейцем, с кем Лин свёл короткое знакомство. Я никогда не встречал менее агрессивного человека, чем Прабакер Харре: он был неспособен гневно повысить голос или поднять на кого-нибудь руку — я это почувствовал с самых первых минут нашего знакомства. Первоначально Прабу был гидом Линдсея, раскрывшим ему кое-какие нюансы обыденной жизни города. Именно Прабакер, с его весьма забавным построением английских фраз и по-индийски легкомысленным и веселым отношением к жизни, сократит имя Линдсей (оно такое длинное и такое скрипучее, для человека с индийской речью) до Лина (Оно означает «Пенис»!), или, уважительно, Линбабы. С ним главный герой познакомится с Бомбеем не только с парадной, но и с самой мрачной стороны, переживет немало приключений. Именно в деревне его родителей он беззаботно проведет полгода, которые будет называть самым счастливым временем своей жизни. В одном из монастырей, куда они отправятся вместе с Карлой, им доведется познакомиться с Абдуллой, человеком мафии, впоследствии сыгравшим огромную роль в судьбе Лина. Именно с Прабакером по инициативе последнего они попадут в какое-то весьма сомнительное питейное заведение, возвращаясь из которого, будут ограблены. За гостиницу платить нечем. Прабакер и здесь выручит Лина, предоставив ему жилплощадь... в трущобах, называемых "джхопадпатти", где живет сам.

Прабакер впоследствии женится на дочери владельца чайханы в тех же трущобах и будет казаться самым счастливым человеком на свете, но через несколько недель погибнет за рулем такси, право собственности на которое ему приобретет Лин в качестве свадебного подарка. Лин себе этого не простит: Он был бы жив, если бы я не купил ему это такси. Глупее утверждения и придумать-то трудно.

Карла

Это была самая прекрасная из всех женщин, каких я когда-либо видел. Стройная, с черными волосами до плеч и бледной кожей. Она не была высокой, но ее развернутые плечи, прямая спина и вся поза вызывали ощущение уверенной в себе жизненной силы. На ней были шелковые панталоны, завязанные у щиколоток, черные туфли на низком каблуке, свободная хлопчатобумажная блуза и большая шелковая шаль. Концы шали, переброшенные за спину, напоминали раздвоенную ниспадающую волнами гриву. Вся ее одежда переливалась разными оттенками зеленого.

Ироническая улыбка, игравшая в изгибе ее полных губ, выражала все, ради чего мужчина должен любить ее и чего он должен в ней бояться. В этой улыбке была гордость, а в очертаниях ее тонкого носа — спокойная уверенность. Сам не знаю почему, но я сразу почувствовал, что многие принимают ее гордость за высокомерие и путают уверенность с равнодушием. Я этой ошибки не сделал. Мои глаза отправились в свободное плавание без руля и без ветрил по океану, мерцавшему в ее невозмутимом твердом взгляде. Ее большие глаза поражали своей интенсивной зеленью. Такими зелеными бывают деревья в ярких живописных снах. Таким зеленым было бы море, если бы оно могло достичь совершенства.

Но Карла - загадочная, серьезная, говорящая афоризмами, ведущая свою игру, отчего, вероятно, чрезвычайно опасная (Карла — очень хороший друг, но как враг она просто несравненна. <...> Во всем этом городе нет никого, кто был бы более сильным и опасным врагом, чем Карла) - неохотно идет на сближение, чем, естественно, еще больше притягивает Лина к себе.

Она может использовать Лина, как пешку, в своей игре, попросив его притвориться сотрудником американского посольства, чтобы вытащить из лап всесильной хозяйки борделя, который все называют Дворцом, потому что сюда заглядывают сильные мира сего, свою подругу - красивую американку Лизу Картер, девушку, как окажется, неглупую, но пристрастившуюся к героину и оттого опустившуюся.

Она может восхититься Лином, его хладнокровием и самоотверженностью, глядя на то, как он борется с эпидемией холеры в своих трущобах. Она, кажется, даже полюбит его, ведь только так можно интерпретировать сцену, когда Лин нашел её на Гоа:

— Вот за это я тебя и люблю, — сказала Карла, опустившись на песок рядом со мной одним быстрым грациозным движением.

<...>Потому что я знала, что ты найдешь меня. Я знала, что мне нет необходимости писать тебе и сообщать, где я нахожусь. Я знала, что ты приедешь. Не знаю, откуда я знала, но знала, и все тут. И вот я услышала, как ты поешь этой женщине… Ты ненормальный, Лин, и вот это я действительно люблю в тебе. Я думаю, что вся доброта, какая есть в тебе, происходит от этой ненормальности. <...> В тебе много доброты, Лин. И знаешь… очень трудно устоять против настоящей доброты в крутом человеке. Насколько я помню, я не говорила тебе, как я восхищалась тобой, когда мы работали вместе в трущобах во время холеры. Я знаю, ты очень боялся и беспокоился за меня, но ты ничего не говорил, только улыбался, и ты все время был рядом — когда я просыпалась, когда засыпала. Я восхищаюсь тем, что ты сделал тогда, как мало чем восхищалась в жизни. Я вообще редко восхищаюсь чем-либо.

И следующая за этим сцена расставания, которая словно взята из романтической прозы:

И все могло бы всегда быть так же прекрасно, так же легко и безоблачно, как в те дни и ночи любви в Гоа. Мы могли бы построить свою жизнь из звезд, моря и песка. Мне надо было внимательнее слушать ее, — она почти ничего не рассказывала о себе, однако в ее словах содержались намеки, предупредительные сигналы, такие же ясные, как созвездия у нас над головой. Но я не прислушивался к ним. Когда мы любим женщину, то часто не вникаем в то, что она говорит, а просто упиваемся тем, как она это делает. Я любил ее глаза, но не сумел прочитать то, что в них было написано. Я любил ее голос, но не расслышал в нем страха и страдания.

И вот наступила последняя ночь и последнее утро. Я проснулся на рассвете, чтобы собраться в обратный путь. Карла стояла в дверях, глядя на бескрайнюю мерцающую жемчужину моря.

— Не уезжай, — сказала она, когда я положил руки ей на плечи и поцеловал ее в шею.

И всё действительно было кончено. Они сблизятся еще на короткий промежуток времени, после того, как Лин восстановится от трех месяцев, проведенных в героиновом забытье. Но случится нечто необратимое: Я попытался остановить её, прижав кончики пальцев к её рту, но она повернула голову, чтобы взглянуть мне прямо в глаза. Голос её стал чище и сильнее:

— Не люблю. Не могу. Не буду.

Возможно, она сама запуталась в своей грязной игре, в своей скрытности, в своем нежелании идти на откровенность - мы этого так и не узнаем. Зато узнаем кое-что о её судьбе и, наверное, поймем кое-что из её мотивов.

Она родилась в Базеле и была единственным ребенком в семье. Мать ее была наполовину швейцаркой, наполовину итальянкой, а отец шведом. Отец был художником, мать пела. <...> Однажды Иша Саарнен не вернулся со своей персональной выставки в Германии. Полиция сообщила Анне с Карлой, что его машина перевернулась во время снежного бурана и он погиб. За какой-нибудь год горе отняло у Анны ее красоту, ее голос, а затем и жизнь. Она приняла летальную дозу снотворного. Карла осталась одна.<...>У Анны был брат, переселившийся в Америку. Осиротевшей девочке исполнилось всего десять лет, когда она стояла рядом с этим незнакомцем у могилы матери, а затем поехала вместе с ним в Сан-Франциско<...> Он относился к Карле с искренним уважением, добротой и любовью и не проводил никаких различий между нею и собственными детьми. <...>Через три года после того, как Марио привез ее в Америку, он погиб в горах, на восхождении.

Дальше ее жизнь покатится по наклонной: тетка ее невзлюбила, и Карла была вынуждена сама заботиться о себе и по вечерам после школы работала в местном ресторане, а по выходным сидела в качестве няньки с детьми.<...>

Этим бизнесменом был Абдель Кадер Хан. Карла так и не признается Лину, что она работала на него, выискивая иностранцев, которых можно было бы "приобщить к его делу". Когда Лин узнает это, он её простит... со временем. И поймет, что любил ее. Я все еще любил ее — сильно, упрямо, но в сердце у меня был холод. Та беспомощная, мечтательная любовь, которая воспаряла к небесам и проваливалась в бездну, прошла. И в этот миг… холодного обожания — наверное, так это следовало назвать — я почувствовал, что власть, которую она надо мной имела, тоже ушла в прошлое. Или даже больше, эта ее власть, ее сила перешла в меня, стала моей силой. Потеряла ли эта холодная, утверждающая, что она ненавидит любовь, расчетливая до жестокости женщина от всей этой лжи больше, чем Лин? Что она приобрела? Осталась ли хотя бы при своих - ведь в конце романа она охмурит симпатичного индуса, владельца газеты и телекомпании? Именно охмурит, с прицелом на перспективу, но не полюбит. Поняла ли хоть что-нибудь? Её становится жалко, но, конечно, ей наша жалость ни к чему. Она выбирает свой путь вполне осознанно, не позволяя другим втянуть её в орбиту собственных интересов. Она привыкла быть независимым кукловодом, а не марионеткой, и ей это удается на всем протяжении романа.

Лин выбрал себе опасную женщину, но, к его чести, сумел понять и её, и себя.

Абдель Кадер Хан

О нем уважительно отзываются даже те, кто на него не работает: В этой части города реальная власть принадлежит великому владыке Абдель Кадер Хану. Он поэт, философ и повелитель криминального мира. Его называют Кадербхай, то есть, Кадер Старший Брат. В этом мире есть и другие бароны, у которых больше денег и больше пушек, чем у Кадербхая, — он человек строгих принципов и берется далеко не за всякое прибыльное дело. Но благодаря этим принципам он пользуется очень большим… — даже не знаю, как это поточнее сказать по-английски, — может быть, аморальным авторитетом. Никто в этом районе Бомбея не обладает такой сильной властью, как он. Многие считают его святым, наделенным сверхъестественными способностями.

С ним Лин встретится как будто случайно, сидя на набережной и раздумывая о самоубийстве. За это время он и сам узнает кое-что об этом мафиози:

Об Абдель Кадер Хане говорили на базарах, в ночных клубах и в трущобах. Богатые восхищались им и побаивались. Бедные уважали его и рассказывали о нем легенды. Он проводил знаменитые беседы по вопросам богословия и этики во дворе мечети Набила в Донгри, куда стекались со всего города ученые мужи, представлявшие самые разные науки и конфессии. Он дружил со многими художниками и артистами, бизнесменами и политиками. И он был одним из заправил бомбейской мафии, одним из тех, кто основал систему местных советов, разделившую весь Бомбей на районы, в каждом из которых распоряжался свой совет криминальных баронов. Мне говорили, что эта система оправдывает себя и пользуется популярностью, так как она восстановила порядок и относительное спокойствие в бомбейском преступном мире, издавна раздираемом кровавыми междоусобицами.

Именно благодаря Кадер Хану Лин смог выбраться из бомбейской тюрьмы, так что он, будучи человеком чести, вынужден отдавать ему немалый долг. Он знакомится со всеми отраслями теневого бизнеса организации. Дело поставлено на широкую ногу: пользуясь несовершенством законодательства, мафиозный барон контролирует сделки на черном рынке валюты, золота, оружия, поддельных документов, извлекая из всего немалую прибыль. Группировка Кадера не занимается делами, связанными с проституцией и наркотиками, считая их "греховными" и "злыми". Будучи беглецом, Лин особенно интересуется паспортами и вскоре сам проворачивает успешные сделки. В конце концов, ему даже доверят возглавить этот бизнес: настолько совершенны будут его подделки и изобретательны ходы по преодолению вновь появляющихся степеней защиты на официальных бумагах.

Но самым полезным для Лина окажутся беседы с Кадербхаем на религиозно-философские темы: что же есть добро и зло в представлении его нового духовного наставника?

Кадербхай в раннем возрасте начал получать кое-какое домашнее образование у некоего шотландца, о котором известно только, что его любимым философом был Бертран Расселл, а одним из увлечений - история Афганистана. Но в 15 лет юный Абдель убил человека и принял добровольное изгнание из деревни, чтобы прекратить возникшую междоусобицу, унесшую жизни двух его дядей и братьев.

— История Вселенной — это история движения, — начал Кадер свою лекцию <...>. — Вселенная — в том из своих многочисленных перевоплощений, который известен нам, — началась с расширения, произошедшего так быстро и с такой силой, что мы не можем не только понять его, но и представить себе. Ученые называют это расширение «большим взрывом», хотя настоящего взрыва, как у бомбы, не было. В самые первые доли секунды после этого расширения вселенная представляла собой нечто вроде густого супа, состоявшего из простейших частиц. Эти частицы были по составу даже проще атомов. В то время как вселенная охлаждалась после произошедшего, частицы соединялись друг с другом, образуя скопления, которые, в свою очередь, объединялись в атомы. Затем из атомов сформировались молекулы, а из молекул — звезды и планеты. Звезды рождались и погибали, и вся материя, из которой мы состоим, произошла от умирающих звезд. Мы с тобой сотворены из звездного материала.

<...>Ни один из этих процессов объединения частиц не был случайным и беспорядочным. Вселенная обладает своим характером, как и человек, и отличительной чертой ее характера является стремление к объединению, созиданию и усложнению. Это происходит непрерывно и вечно. В нормальных условиях частицы вещества постоянно соединяются, порождая более сложные образования. В западной науке это стремление к упорядочению частиц и их комбинированию называется «тенденцией к усложнению». Это закон, по которому живет Вселенная.

<...>Вселенная, какой мы ее знаем, судя по всему, с течением времени усложнялась, потому что это свойственно ее характеру. Таков способ ее существования, развиваться от простого к сложному.

<...>За последние пятнадцать миллиардов лет вселенная все усложнялась и усложнялась. Через миллиард лет она будет еще сложнее, чем ныне, и так далее. Ясно, что она движется к какой-то цели, к предельной сложности. Возможно, ни человечество, ни атом водорода, ни лист дерева, ни одна из планет не доживут до того момента, когда будет достигнут этот предел, но мы все движемся к этому. И вот эту конечную сложность, к которой все стремится, я называю Богом. Если тебе не нравится слово «Бог», замени его «предельной сложностью». Суть от этого не изменится.

<...>— Но разве случайность не играет никакой роли в развитии Вселенной? — спросил я, чувствуя, что течение его мысли подхватывает меня, и стараясь идти своим курсом. — Ведь есть гигантские астероиды, которые могут столкнуться с нашей планетой и разнести ее в клочки. Существует, насколько я знаю, определенная статистическая вероятность, что какие-то катаклизмы произойдут. И ведь известно, что наше солнце постепенно умирает. Разве это не противоречит усложнению? Какое же это будет усложнение, если вместо большой планеты появится куча разрозненных атомов?

— Хороший вопрос, — отозвался Кадер, обнажив в улыбке зубы цвета слоновой кости, между которыми были заметны небольшие щели. Он явно наслаждался ролью лектора; я, пожалуй, никогда еще не видел его в таком приподнятом настроении. Руки его непрестанно чертили в воздухе какие-то фигуры, иллюстрируя высказываемые им тезисы. — Да, наша планета может погибнуть, а наше прекрасное солнце неизбежно умрет. Что же до нас самих, то, насколько нам известно, мы служим наиболее высокоразвитым проявлением всеобщей сложности в нашем углу вселенной. Если мы погибнем, то это, безусловно, будет большой потерей. Все предыдущее развитие пойдет прахом. Но сам процесс усложнения будет продолжаться. Мы являемся выражением этого процесса. Наши тела произошли от всех звезд и всех солнц, которые умерли до нас, оставив нам свои атомы в качестве строительного материала. И если мы погибнем — то ли из-за астероида, то ли по собственному неразумию, — то в какой-нибудь другой части вселенной наш уровень сложности вместе с сознанием, способным понять этот процесс, обязательно будут воспроизведены. Я не имею в виду, что там появятся такие же люди, как мы, но какие-то разумные существа на такой же ступени усложнения возникнут. Нас не будет, но процесс будет продолжаться. Возможно, даже сейчас, в то время как мы беседуем, что-то подобное происходит в миллионах других миров. И скорее всего, так и есть, потому что именно это вселенная все время и делает.

<...>— Все, что способствует движению к предельной сложности и ускоряет его, — это добро, — произнес он очень твердо и взвешенно, явно говоря это не впервые. — А все, что мешает этому процессу или замедляет его — зло. Такое определение добра и зла хорошо тем, что оно объективно и универсально.

Из этого определения добра и зла действительно нетрудно получить «греховность» нарко- или порнобизнеса. Удивительно, что убийство, хоть и является также грехом, все-таки простительно: ведь можно совершать зло из благих побуждений. Здесь мы, скорее всего, имеем дело с классическими двойными стандартами, не более того.

Цепочка рассуждений, хоть и ошибочна логически (не все последовательности имеют предел, и в каждом конкретном случае надо это доказывать; более того, мне кажется, что здесь критерий Коши даст однозначно отрицательный ответ...), но для не искушенных в вопросах матанализа читателей, в принципе, годится. Удивительно, что оно до сих пор устраивает Кадера, ведь он, не имея систематического образования, брал частные уроки у специалиста:

Когда при изучении философии и религии мне потребовались специальные знания, появился учёный, который мог мне дать их. Я знал, что многие ответы кроются в науке о жизни и звёздах, а также в химии. К сожалению, мой дорогой эсквайр Маккензи не учил меня этому, если не считать самых элементарных понятий. И тогда я повстречал физика, работавшего в Атомном исследовательском центре Бхабха в Бомбее. Очень хороший был человек, но имел тогда пристрастие к азартным играм. С ним случилась беда: он проиграл большую сумму чужих денег в одном из клубов, принадлежавших человеку, которого я хорошо знал, — тот работал на меня, когда мне это было нужно. У учёного были неприятности и другого рода: он влюбился в женщину и наделал из-за неё глупостей — так что опасность грозила ему и с этой стороны. Когда учёный пришёл ко мне, я помог решить его проблемы и устроил так, что всё осталось строго между нами: никто другой ничего не узнал ни о его безрассудстве, ни о моём участии в его делах. В благодарность за это он стал учить меня. Его зовут Вольфганг Персис. Если захочешь, я познакомлю тебя с ним, когда мы вернёмся.

<...>— Мы занимались с ним раз в неделю последние семь лет.

Знакомство с этим влиятельным человеком многое даст Лину: во-первых, защиту от полиции, во-вторых, будучи поглощен работой, Лин не предается своему уничижительному психоанализу, не оставаясь наедине со своими невеселыми раздумьями, так что он вновь сможет любить этот мир; в-третьих, среди подручных Кадера он найдет себе не только названого брата, которым станет не раз спасавший ему жизнь иранец Абдулла (и Лин будет жестоко горевать, когда узнает о его гибели, по традиции виня себя в том, что его не было с Абдуллой в момент смерти последнего), но и названого отца, которым станет сам Кадер Хан.

Всё обрушится в афганскую кампанию. Дикая затея - навязчивая идея Кадера о возвращении в родные места "на белом коне" с запасом оружия - сама по себе окончится трагично: Лин откажется от своего покровителя, потому что узнает, что с самого начала он "был частью плана": У меня уже тогда возникла идея, что когда-нибудь ты станешь моим американцем в Афганистане. (имеется в виду эпизод, когда Лин вместе с Карлой выручал Лизу Картер) И ты, Лин, справился как надо. План Кадера включал в себя даже испытание на людях из трущоб новых медикаментов, которые Лину поставляли из колонии прокаженных (они имели какие-то свои выходы на черный рынок лекарств). Эти лекарства он также попытается доставить моджахедам. Кадер Хан погибнет, пытаясь вопреки здравому смыслу добраться до родной деревни и делая огромный крюк зимой по горам в сторону от нейтрального Пакистана, и Лин не преминет поставить себе в укор тот факт, что его не было рядом, хотя при случившемся раскладе он ничем не смог бы помочь, кроме как также отдать свою жизнь. «Хорошая винтовка, хорошая лошадь, хорошая битва, добрые друзья — что может быть лучше для великого Хана в момент смерти?» - примирительно произнесет единственный уцелевший свидетель смерти босса, выслушавший его последнюю волю.

"Афганскую" часть книги вообще читать тяжело, ибо она рассказывает о войне против русских. О том, как многие враждующие «по мелочам» между собой кланы объединятся против иноземного врага, кого бы он ни поддержал, для всех он станет образом агрессора. Никогда нельзя вмешиваться в гражданскую войну - эту истину наша страна познала на собственном горьком опыте. И жутко читать пророческие фразы о том, что советская империя надорвется, не выдержав этой войны, и распадется на отдельные республики (есть, однако, подозрение, что эти мысли не были высказаны в то время, а добавлены писателем же постфактум). И еще более жуткое осознание того, что кто-то – не всегда это политики высшего ранга - всегда делает на этой крови неплохие деньги. И кто-то продолжает делать это сейчас на какой-то другой войне...

Совершенно мистическим образом призрак Кадера как будто поможет Лину и после смерти собственной телесной оболочки, послав ему в тот самый момент, когда главный герой вновь захочет очутиться в наркотическом забытье, воскресшего "брата" Абдуллу.

Летти и Викрам. Улла и Модена

"Шантарам" - это, как я уже говорил, роман в первую очередь о любви. О любви в её самом широком смысле: о любви к ближнему, подаваемой здесь практически с атеистических позиций, о любви человека к родителям, друзьям, к месту своего обитания, к Родине («Но могу ли я теперь считать Австралию моей родиной? — спросил я себя. — И есть ли у меня родина вообще?» И, задав себе этот вопрос, я понял, что уже знаю ответ. Если родина — это страна, которую мы любим всем сердцем, то моей родиной была Индия), о любви мужчины к женщине, наконец. И, говоря о последней, нельзя не пройти мимо двух колоритных пар, чьи отношения развиваются чуть в стороне от главной линии сюжета, но тесно с ней переплетаются. Эти истории поразительно отличаются друг от друга.

Влюбленный в англичанку Летицию Викрам - импозантный (Его густые вьющиеся черные волосы обрамляли красивое и умное лицо. Живые и яркие светло-карие глаза над орлиным носом и безукорзиненно подстриженными усами a` la Сапaта смотрели твердо и уверенно. Все детали его ковбойского костюма — сапоги, штаны, рубашка и кожаный жилет — были черными. За его спиной на кожаном ремешке, обвязанном вокруг горла, свисала плоская черная испанская шляпа фламенко. Галстук в виде шнурка с орнаментальным зажимом, пояс из долларовых монет и лента на шляпе сверкали серебром. Он выглядел точь-в точь как герой итальянского вестерна — откуда он и перенял свой стиль.) индус, который не прочь подурачиться, как, пожалуй, все другие персонажи-индусы, но именно он приходит выручать Лина из тюрьмы. Вообще, он не так прост, как кажется: он будет вместе с Лином драться против бандитов, а его эпопея по завоеванию любимой женщины, которую он поначалу, мягко говоря, раздражал, достойна восхищения. Чего стоит только финальный аккорд:

Викрам подскочил к ней и завязал ей глаза платком, спросив, не слишком ли он жмет. Затем он заставил ее сделать пару шагов назад, к самому поезду, и попросил вытянуть руки вверх.

<...>В этот момент на крыше вагона появились несколько человек. Они легли на живот и, свесившись вниз, схватили Летицию за руки и без всяких усилий вздернули ее на крышу, благо весила она немного. Летти взвизгнула, но ее взвизг потонул в оглушительном свистке дежурного по станции, давшего сигнал к отправлению. Поезд медленно тронулся с места.

<...>Я помчался вдогонку уезжающему вагону и вскарабкался на крышу. Там находилось не менее дюжины парней, в том числе группа музыкантов, державших на коленях таблы, цимбалы, флейты и тамбурины. Чуть дальше расположилась вторая группа, в центре которой сидела Летти, по-прежнему с повязкой на глазах. Четыре человека держали ее на всякий случай за руки и плечи. Викрам, стоя перед ней на коленях, умоляюще обращался к ней:

— Клянусь, Летти, это правда будет большой сюрприз для тебя.

— О да, это и правда охрененный сюрприз! — кричала она. — Но он не идет ни в какое сравнение с тем сюрпризом, который ожидает тебя, когда мы спустимся отсюда, Викрам долбаный Патель!

— Летти! — окликнул я ее. — Но здесь ведь такой потрясающий вид! Ох, прости, я забыл, что у тебя завязаны глаза. <...>

— Никак нельзя, Летти, — увещевал ее Викрам. — Они держат тебя, чтобы ты не упала. Или ты можешь встать и запутаться головой в проводах или еще в чем-нибудь, йаар. Подожди еще полминуты, и сразу поймешь все, что происходит.

— Я и так понимаю, не волнуйся. Я понимаю, что тебе не жить, Викрам, когда я спущусь с этой чертовой крыши. Уж лучше тебе сбросить меня с нее прямо сейчас! Если ты думаешь, что…

Викрам развязал платок и наблюдал за ее реакцией. Увидев панораму, которая открывалась с крыши несущегося на полных парах поезда, Летти против воли разинула рот, и на ее лице появилась широкая улыбка.

— Вау! Это… это действительно потрясающе!

— Смотри! — Викрам вытянул палец вперед по движению поезда.

Над крышами вагонов поперек путей было натянуто огромное полотнище, прикрепленное к опорам линии электропередачи. Оно раздувалось, как парус над палубой морского судна. На полотнище были написаны краской какие-то буквы, каждая величиной с человека. Приблизившись, мы смогли прочитать надпись, тянувшуюся от одного края до другого:

ЛЕТИЦИЯ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

<...>Неожиданно оркестранты громкими и пронзительными голосами грянули популярную любовную песню, перекрывая даже устрашающий грохот барабанов и завывание флейт. Викрам и Летиция неотрывно смотрели друг на друга. Поезд остановился на следующей станции и двинулся дальше. Вскоре мы увидели еще одно полотнище, натянуте поперек путей. Оно вопрошало:

ТЫ ВЫЙДЕШЬ ЗА МЕНЯ ЗАМУЖ?

Мы оставили этот вопрос позади. Летти плакала. Они оба плакали. Викрам бросился к Летиции и обнял ее. Они поцеловались. Я отвернулся и посмотрел на музыкантов. Они ухмыльнулись мне, не переставая петь, и замотали головами. Я исполнил перед ними небольшой победный танец, а поезд между тем трясся и раскачивался, проносясь среди пригородов.

Отношения внутри второй пары весьма безоблачны. Улла - немка, одна из близких подруг Карлы. Именно она просит Лина о некоей услуге, оказывая которую, он попадает в заключение. Её любовник Модена, испанец, имеющий на родине какие-то неприятности с полицией, "имеет бизнес" с некоей весьма сомнительной и жестокой личностью, Маурицио. Этот тип из-за денег способен подставить Лина под удар неведомых приезжих нигерийцев, изрезать до неузнаваемости лицо Модены. Правда, Модена прикарманил весьма внушительную сумму. Он найдет свою смерть от ножа Уллы, вторгшись в её жилище, так как обоснованно заподозрит её в том, что у неё хранятся деньги, украденные у него Моденой. Улла бросит любовника привязанным к кровати в мотеле, где того чуть раньше изуродовал Маурицио, и уедет в Германию, где живут её весьма богатые родители. Модена как будто провалится под землю на долгое время, чтобы всплыть уже в самом конце книги:

Стилет Маурицио разрезал кожу под обоими глазами, и от нижних век вниз тянулись длинные клиновидные шрамы, словно отталкивающие издевательские следы, оставленные слезами. Раны на нижних веках, на зажившие до конца, зияли, как красные вместилища агонии, и открывали все глазное яблоко. Крылья носа и перегородка были рассечены до кости. Кожа на крыльях наросла неровными складками, в центре же разрез был слишком глубоким, и здесь осталась дыра, которая расширялась с каждым вдохом, как у свиного пятачка. Множество шрамов виднелись также вокруг глаз, на щеках и на лбу, образуя в совокупности рисунок, похожий на растопыренную человеческую пятерню. Можно было подумать, что Маурицио задался целью содрать всю кожу с этого лица. Под одеждой также наверняка было на что посмотреть: Модена с трудом двигал левой рукой и ногой, словно локтевой, плечевой и коленный суставы закаменели вокруг так и не закрывшихся ран.

Но он остался, прежде всего, сильным человеком. Он по-прежнему верит в любовь, в то, что им с Уллой суждено быть вместе. Его судьба - отличный повод для размышлений: «И может быть, он прав, — думал я. — Может быть, его воспоминания об Улле и Маурицио — это как раз и есть истина». Без сомнения, он справился с болью, которую они ему причинили, куда лучше, чем я в свое время. Когда мой брак распался, оставив меня наедине с предательством и горечью, я стал искать спасение в наркотиках. Мне была невыносима мысль, что любовь погибла, а счастье так внезапно сгорело, оставив после себя лишь пепел отчаяния. Я пустил свою жизнь под откос, прихватив с собой множество невинных людей. А Модена трудился, копил деньги и ждал, когда любовь вернется. Я шел обратно <...> и понял истину, которую, подобно Модене, должен был понимать с самого начала. И ведь это было очень просто, так просто, что понадобилось встряхнуть меня, показав такую большую боль, какую испытывал Модена, чтобы я прозрел. Он смог справиться с этой болью, потому что знал, что и сам отчасти виноват в случившемся. Я же вплоть до этого момента не хотел брать на себя ответственность за распад моей семьи и за ту боль, которую он вызвал. Поэтому я не мог справиться с ней.

А мечта Модены сбудется: Я вошла и увидела Уллу, которая сидела на постели, прислонившись спиной к стене. А Модена лежал у нее на коленях, пристроив голову на ее плече, с этим своим лицом… - расскажет Карла.

Бомбей

Один из американских критиков сказал, что Грегори Дэвид Робертс сделал для Индии то же, что Лоренс Даррелл для Александрии, Мелвилл для южных морей и Торо для озера Уолден. Он ввел ее в круг вечных тем мировой литературы. Он не прав. Индия вовсе не является героиней этого романа, несмотря на изображенный на обложке Тадж-Махал (о котором один из второстепенных персонажей отзывается презрительно:

- Я предпочел бы жестяной сарай с интересными людьми любому Тадж-Махалу — хоть я и не видел его еще.

— Он протекает, — пренебрежительно отмахнулся Дидье от этого архитектурного чуда) - какой еще визуальный образ Индии известен обывателю? Даже про Афганистан, где Лин проиграл войну, написано больше, чем про эту великую страну: описаны лишь родная деревня Прабакера, Гоа и город, теперь известный как Мумбаи.

Именно Бомбей (Бомбей — это не Индия. Бомбей — отдельный мир. Настоящая Индия далеко отсюда), как говорили в советские времена, город контрастов, является одним из значимых персонажей. Он появляется с первых же страниц (Первое, на что я обратил внимание в тот первый день в Бомбее, — непривычный запах. <...> Этот запах <...> был мне абсолютно незнаком. Теперь я знаю, что это сладкий, тревожный запах надежды, уничтожающей ненависть, и в то же время кислый, затхлый запах жадности, уничтожающей любовь. Это запах богов и демонов, распадающихся и возрожденных империй и цивилизаций. Это голубой запах морской кожи, ощутимый в любой точке города на семи островах, и кроваво-металлический запах машин. Это запах суеты и покоя, всей жизнедеятельности шестидесяти миллионов животных, больше половины которых — человеческие существа и крысы. Это запах любви и разбитых сердец, борьбы за выживание и жестоких поражений, выковывающих нашу храбрость. Это запах десяти тысяч ресторанов, пяти тысяч храмов, усыпальниц, церквей и мечетей, а также сотен базаров, где торгуют исключительно духами, пряностями, благовониями и свежими цветами. <...> И теперь, когда бы я ни приехал в Бомбей, прежде всего я ощущаю этот запах — он приветствует меня и говорит, что я вернулся домой. <...> Случайный взгляд в ту или иную хижину демонстрировал поразительную чистоту этих нищенских обиталищ: полы без единого пятнышка, блестящую металлическую посуду, составленную аккуратными горками. И наконец я обратил внимание на то, что должен был заметить с самого начала, — эти люди были удивительно красивы: женщины, обмотанные ярко-алыми, голубыми и золотыми тканями, ходившие босиком среди этой тесноты и убожества с терпеливой, почти неземной грацией, белозубые мужчины с миндалевидными глазами и веселые дружелюбные дети с худенькими руками и ногами) и не исчезает до самого конца.

Его проспекты и закоулки, его запахи и цвета, его жители постоянно создают не просто фон для основных героев, но особую канву, о которой стоит поразмыслить отдельно, как о Петербурге Достоевского.

Бомбей был свободным городом, пьяняще свободным. Куда ни взгляни, во всем чувствовался непринужденный, ничем не скованный дух, и я невольно откликался на него всем сердцем. Сознавая, что эти мужчины и женщины свободны, я уже не так мучился от неловкости и стыда, которые испытывал при виде трущоб и нищих. Никто не прогонял попрошаек с улицы, никто не выдворял жителей трущоб из их хижин. Какой бы тяжелой ни была их жизнь, они проводили время на тех же проспектах и в тех же садах, что и сильные мира сего. Все они были свободны.

Замечателен вот этот фрагмент, описывающей наводнение во время сезона дождей:

...Мы с Винодом отправились в плавание к отелю «Тадж-Махал». Мы скользили в лодке, отталкиваясь шестом, по улице, в обычное время запруженной автомобилями, грузовиками и мотоциклами. Чем дальше, тем вода становилась глубже; возле гостиничного комплекса она уже доходила до пояса.

«Таджу» уже не раз приходилось переживать затопление. Он был возведен на высоком цоколе из больших каменных глыб; к каждой из широких входных дверей вели мраморные ступени. В этом году наводнение было особенно сильным, и вода поднялась почти до самой верхней ступени, а около стены, окружавшей Ворота Индии, беспомощно бултыхались, сталкиваясь носами, автомобили. Мы направили наше судно прямо к главному входу гостиницы. В фойе и в дверях толпились люди: бизнесмены, наблюдавшие, как их машины купаются под дождем, пуская пузыри, иностранки и индийские женщины в роскошных модельных платьях, актеры и политики, а также дети высокопоставленных родителей.

При нашем прибытии Карла вышла вперед, словно стояла тут, ожидая нас. Я подал ей руку, и она шагнула в лодку. Когда она села в середине, я укутал ее плащом и вручил ей шоферскую фуражку. Она надела фуражку, ухарски сдвинув ее набекрень, и мы поплыли обратно. Винод направил наше судно по дуге к Воротам Индии. Оказавшись под величественными арочными сводами, он затянул любовную песнь. Акустика под сводами была впечатляющей и пробирала слушателей до глубины дцши.

А здесь - уже другая религия, тоже популярная в портовом городе:

Мечеть Хаджи Али возвышалась на маленьком островке, куда можно было перейти по каменному перешейку длиной сто тридцать три шага. С рассвета и до заката перешеек был запружен пилигримами и туристами — если только прилив не затоплял его. Ночью мечеть казалась с набережной кораблем, бросившим здесь якорь. Медные фонари, подвешенные на кронштейнах, окрашивали мраморные стены в желтый и зеленый свет. Закругленные контуры мечети с куполами и арками-слезинками белели при луне, словно паруса этого таинственного судна, а минареты возвышались, как мачты.

Полная блиноподобная луна, которую в трущобах называют «скорбящей луной», заливала мечеть своим гипнотическим светом. С моря дул легкий бриз, но воздух был теплым и влажным. Тысячи летучих мышей роились над нашими головами среди натянутых электрических проводов, напоминая музыкальные ноты на нотной бумаге. Маленькая девочка, которой давно полагалось бы спать, все еще торговала гирляндами жасмина.

Когда Лин окажется в тюрьме, воспоминание именно об этом уголке города придаст ему сил:

...Я вспомнил длинный бетонный перешеек между берегом и святилищем Хаджи Али — мечетью, возвышающейся посреди воды в лунном свете, как корабль на якоре. Мечеть под луной и дорожка, ведущая к ней среди плещущих волн, запечатлелись у меня в памяти как один из любимых образов Бомбея. Красота этого места была для меня чем-то вроде ангела, которого человек видит в спящем лице любимой женщины.

В этом районе, который навевает на Лина сентиментальные чувства, он и поселится, когда обстоятельства позволят ему выбирать квартиру.

Лин

О главном герое писать сложнее всего. Каждый читатель наверняка рисует его образ по-своему, расставляя собственные акценты и обращая внимание на те или иные перипетии сюжета; благо на то он и главный герой, что мир романа буквально вращается вокруг него.

Лину в книге уготована непростая судьба (умолчим о том, Лину ли, или самому автору). Вначале он ведет жизнь, достойную европейца: снимает номер в гостинице, ходит в определенный бар, заводит некий круг знакомств и встречает женщину по имени Карла, понимая, что это - его любовь.

Проявив способности и желание к изучению хинди и маратхи (а затем - и урду), он станет весьма популярным среди индусов.

Однако, деньги закончатся (в этом накачавшемуся дешевым пойлом Лину помогут местные грабители) и вдобавок, в фальшивом паспорте Лина закончится срок действия визы, а на это индийские власти смотрят весьма строго. Естественно, беглец не может обратиться в консульство, а значит, ему придется перейти на нелегальное положение. С помощью своего друга – гида Прабакера он сможет поселиться в трущобном поселке – джхопадпатти - вблизи стройки фешенебельного делового небоскреба. Так же, как и он, живут миллионы бомбейцев: только здесь их 25 тысяч.

Но и в трущобах герой не унывает. Случай дает ему возможность показать, на что он способен. А сердце-то у него доброе и отзывчивое - всё-таки "окрестившие" его крестьяне были правы. Он организует в трущобах клинику, помогая по мере сил и имеющихся у него медикаментов своим соседям и, конечно, не беря никакой платы. Обитатели трущоб не остаются в долгу: кто-то принес новую керосиновую лампу, кто-то — металлический ящик, чтобы прятать продукты от крыс; откуда-то появились кастрюли и ножи с вилками, табурет и кувшин для воды... Так он освоился и здесь, перебиваясь случайными комиссионными от белых туристов, желающих сбыть валюту или купить гашиша.

В трущобах Лину предстоит серьезное испытание, в ходе которого мы узнаем, что он - не только обладатель "большого сердца", но и поистине непропорционального чувства вины. Эпидемия холеры, от которой умрет несколько его соседей. Меня грызло также чувство вины перед Радхой: она умирала, а я в это время, заведя полезное знакомство с туристами, отмечал это событие в их пятизвездочном отеле; она металась и извивалась от боли на сыром земляном полу, а я заказывал в номер закуски и мороженое. Это (я бы даже сказал – аномальное) чувство вины будет постоянно преследовать его в подобных ситуациях: был в другом месте, не успел, не помог, не поговорил... Если хотите, можно считать его визитной карточкой героя. Другой визитной карточкой является умение прощать и любить, хотя не кажется, что Лину присущ исключительно оптимистичный взгляд на вещи. Его часто гнетут предчувствия, которые, пожалуй, можно списать на поздние вставки писателя в полевые блокноты тех лет.

Помогая соседям, Лин не забывает и о своей любви. Правда, он стесняется показать Карле, такой красивой и, пожалуй, холеной, свое убогое жилище с земляным полом и потолком из пластиковых обрезков, но с радостью придет к ней на выручку и примет её помощь впоследствии.

Спустя некоторое время ему придется познакомиться с индийской тюрьмой, куда он попадет неизвестно по какой причине. Обвинений предъявлено не будет, но там вскроется его темное прошлое: по отпечаткам пальцев полицейские узнают, что он – беглый австралийский преступник, и выкуп обойдется в немалую сумму, предоставленную ему могущественным Кадер Ханом.

Здесь вообще хочется сказать, что Лину чрезвычайно везет на знакомства: в его кругу почти все – его друзья, которые с удовольствием помогут в нужный момент. Надо отметить, что и сам Лин отзывчив и восприимчив к чужой беде, и несмотря на свое сумрачное прошлое (а может быть, как раз благодаря ему), он прежде всего – человек. Человек, знающий цену жизни и могущий за неё постоять, но вместе с тем он знает меру самообороны, несколько хвастливо провозглашая, что ему, совершившему немало гнусностей, никогда не приходилось убивать других людей. Тем более удивительными предстают перед нами слабости главного героя: его склонность к самоуничижению, к длительному меланхоличному самокопанию – это еще полбеды. Настоящая его беда – это героин. Он, - казалось бы, весьма успешный, состоявшийся, даже крутой парень – может на три месяца погрузиться в забытье, из которого не будет в состоянии выбраться самостоятельно (тем более удивительно, что у него хватит сил преодолеть последующую страшную ломку). Чудом он избегает повторения столь пагубного опыта. Он неоднократно помышляет о самоубийстве, причем мысли эти вызваны не текущим состоянием де, а его гнетущим прошлым.

Лин склонен доверять людям. Доверять чрезмерно, не проверять их (как правило у него нет и возможности сделать это). Они же могут воспользоваться его доверчивостью: взять Карлу, которая вряд ли случайно оказалась неподалеку в первый же день его пребывания в Бомбее; или главаря мафии Абдель Кадер Хана, который потому-то и стал одним из самых уважаемых людей в городе, что мог планировать на годы вперед и весьма щепетильно относился к нужным ему людям, инвестируя в них задолго до того, как возникнет реальная необходимость прибегнуть к их услугам.

Эта доверчивость и станет основной причиной разочарования Лина в конце романа. Потому-то он, немаленький человек в мафии, и будет с ностальгической улыбкой вспоминать нищие, но беззаботные дни среди крестьян или обитателей трущоб: они бескорыстны, не жадны и незлобивы. И пусть они живут лишь сегодняшним днем – они вполне счастливы.

К концу романа появляется стойкое ощущение, что Лин терпит поражение по всем фронтам: его названый отец Кадер Хан убит, а наследники его дела во главу угла ставят деньги, которые они могли бы заработать, а не его принципы. Очевидно, что не сегодня-завтра наш герой выйдет из дела, тем более что он ценит в нем людей, а не братство. Прабакер тоже мертв. Карла отдаляется всё больше. Компания старых друзей распалась: у Уллы и Модены, Летиции и Викрама свои дела. Голову Лина всё чаще заполняют грустные мысли, связанные с его непреходящим чувством вины, с его тоской по прошлой - простой - жизни здесь.

Пожалуй, что так оно и есть. В ту же самую реку не войти дважды. Однако, его любит Лиза, и он начинает ценить её чувство; он по-прежнему персона грата в джхопадпатти, где когда-то лечил соседей. И последняя страница книги внушает надежду, что он справится.

***

Несмотря на грандиозный объем, который может отпугнуть, книга читается легко, дразня все органы чувств. В ней есть место, конечно же, зрительным образам, и слуховым, и вкусовым, и обонятельным (речь всё-таки идет об Индии!), и осязательным. Я буквально чувствовал влагу сезона дождей в деревеньке, холод афганских гор, песок пляжа в Гоа, ветер на крыше поезда, когда Викрам вез Летти. Меня пробирала жуть от пробегающих мурашек тюремных вшей и ослепляющая сознание физическая боль во время драк, и просто отсутствие мозговой деятельности во время героинового "отдыха" Лина. Но перед глазами чаще встают образы красоты: яркие шелка одежд, лунная дорожка перед мечетью; а в носу возникают запахи пряностей, свежей травы. Будучи наполненной философскими отступлениями, афоризмами, книга дает прекрасную пищу не только для сентиментального сердца, но и для ума. Чтобы не перегружать читателя размышлениями, повествование содержит прекрасные юмористические моменты, зачастую связанные с местным колоритом:

Вчера, когда я спускался по лестнице, чтобы встретить около гостиницы Прабакера, мне навстречу попалась вереница индийских парней, тащивших на голове кувшины с водой. Я посторонился, чтобы пропустить их. На улице я увидел большую деревянную бочку на колесах, передвижную цистерну, так сказать. Один из индийцев доставал из бочки воду ведром и разливал ее по кувшинам. Я наблюдал за этим до бесконечности, ожидая Прабакера, парни успели сделать несколько ходок вверх и вниз. Когда Прабакер подошел, я спросил его, что они делают. Он объяснил, что они таскают воду для моего душа. На крыше установлен большой бак, и они наполняют его.

<...>Это явилось для меня настоящим откровением. В этой жаре я залезаю под душ не меньше трех раз в день. Мне и в голову не могло прийти, что людям приходится подниматься с кувшинами на шесть лестничных пролетов, чтобы я мог ублажать себя. Я пришел в ужас и сказал Прабакеру, что больше ни за что и никогда не буду принимать душ в этой гостинице.

<...>Это их заработок. Если бы не туристы вроде меня, объяснил он, у этих индийцев не было бы работы. А им ведь надо содержать семью. Он настаивал, что я должен принимать душ три, четыре, пять раз в день.

<...>Он велел мне посмотреть, как они покатят бочку. И я понял, что он хотел этим сказать. Это были сильные, здоровые парни, и они гордились тем, что занимаются делом, а не попрошайничают и не воруют. Они со своей бочкой влились в поток транспорта, высоко подняв голову и ловя на себе восхищенные взгляды индийских девушек.

Нам остается только восхищаться, как писатель, побывав во многих передрягах, не только выжил, не сломался, не только сохранил чувство прекрасного, но и сумел увлекательно передать нам свой назидательный опыт.

Вне всяких сомнений, "Шантарам" - номинант на мою личную "Книгу года".

***

Грегори Дэвид Робертс в настоящее время заканчивает продолжение "Шантарама".


01.04.2010


Предыдущая: Битломанская записьВернуться к списку рецензийСледующая: Книга, взрывающая мозг

© Вадим Бояркин, 2008-2020